По наклонной плоскости

“Предоставленные сами себе,

события развиваются от плохого к худшему”

Закон Мерфи

Около трех месяцев назад я написал статью “О применимости морали в политике”. Мне казалось, что она затрагивает жизненно важные и актуальные вопросы, и поэтому я ожидал, что ее будут читать и возможно даже обсуждать. Жизнь показала, что ожидания эти были завышены - судя по статистике, предоставляемой ресурсом Blogger, статья оказалась наименее читаемой изо всех опубликованных мной, причем отставание в количестве просмотров выглядит очень значительным. По-видимому, тема показалась аудитории слишком абстрактной и не имеющей актуальности. Что же - такое случается, и меня бы это не слишком волновало, если бы последние события в России не разворачивались в тревожном соответствии со сценариями, которые статья описывает.

В связи с этим мне кажется важным вернуться к вопросу, который поднимался в статье - возможно под новым углом зрения, с большим упором на текущие события. Мне кажется, что и без того актуальная тема приобрела еще большую актуальность, если не сказать остроту.

Предыдущей статьей я аргументировал идею, что совершение аморальных поступков в политической игре со временем нарастает: совершив одну подлость, игроки следом совершают и другую. Эта другая оказывается больше, чем предыдущая, и так до тех пор, пока вся так называемая политика не летит в пропасть - часто вместе с самими игроками. К сожалению, именно эту тенденцию мы наблюдаем сейчас в российской политике относительно Украины.

Скатывание под уклон началось с решения о вводе войск на Украину. Вскоре за ним последовал захват Крыма и явное подстрекательство восточных областей Украины к отделению - с понятной целью присоединить их затем к России. Правда в этот момент что-то пошло не так - то ли международная реакция оказалась очень острой, то ли (что более вероятно), в восточных областях не сумели установить достаточного контроля над военными и стратегическими объектами - и план был изменен. Вместо прямого присоединения к России, Луганск и Донецк проголосовали за образование самостоятельного государства - анекдотическая идея, учитывая историю края, его национальный состав и географическое положение.

Разумеется, следующим шагом стала гражданская война на Украине, между собственно украинскими силами и силами сепаратистов. Разумеется, Россия безоговорочно поддержала сепаратистов - чего стоит хотя бы информационная война против Украины, ведущаяся всеми государственными средствами информации в России. Можно спорить о фактах или объемах материальной помощи России сепаратистам, но об их моральной поддержке спорить не приходится - достаточно заглянуть в новостные передачи по российскому телевидению.

Казалось бы - чего плохого в том, чтобы поддержать своих соотечественников, волею судьбы живущих за границей? На ум приходят как минимум две вещи. Во-первых, эта поддержка выглядит слишком конъюнктурно - она появилась только тогда, когда она понадобилась самой России, а не пресловутым соотечественникам за границей. Полезно припомнить, что “в мирное время” российские власти не сделали ничего, чтобы помочь этим самым соотечественникам. Например им не предоставляли права въезжать в Россию на работу - и это при явном дефиците труда в российской промышленности. Сейчас мы много кричим о том, что на востоке Украины не было русских школ - может мы пытались таковые финансировать? Нет, не пытались, а это явно стоило бы меньших денег, чем нынешнее освоение Крыма. Да мало ли существует путей для помощи - но какие из них мы пытались использовать? По-моему, никакие - это не было выгодно.

Во-вторых, помогая сепаратистам на Украине, Россия напрочь отрицает моральное обоснование своих действий в Чечне в годы чеченских войн. Разве у чеченцев было меньше оснований для отделения, чем у нынешних донбасских сепаратистов? Вообще-то их было гораздо больше - и геноцид народа в сталинское время, и куда более существенная национальная разница, другая религия, и даже наличие собственной внешней границы! Но тогда никто не воспринял эти доводы всерьез, и войну против чеченского сепаратизма практически все в России считали обоснованной. Соответственно необоснованной и почти преступной все считали любую внешнюю поддержку чеченцев - кстати довольно незначительную.

Теперь же почему-то все наоборот. Почему-то донбасским сепаратистам можно то, чего нельзя чеченским, и действия регулярной украинской армии против них (аналогичные действиям российской армии в Чечне) вызывают у нас крайнее неприятие. Объяснение этому противоречию находится только одно: у российской политики нет принципов, в ней есть только сиюминутная выгода.

Украина борется с донбасским сепаратизмом на тех же основаниях, на которых Россия боролась с чеченским. Если нам эти основания не нравятся, мы должны признать, что две войны на Кавказе мы провели, не имея для этого никаких оснований, и все жертвы и разрушения тех войн - а их было немало, вспомните! - целиком и полностью на нашей совести. Ну а если мы признать это не готовы, то тогда - руки прочь от Украины, они делают всего-навсего то, что делали мы сами.

Казалось бы это очевидное рассуждение, но российские политики его проигнорировали, выбрав выгодное в ущерб морально обоснованному. Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда пришло время снова делать этот выбор, они автоматически выбрали то же самое - выгодное (казалось бы), а не честное. А речь, между тем, шла ни больше ни меньше, как об ответственности за трагедию пассажирского самолета, сбитого кем-то над Донбассом.

Разумеется, ключевой вопрос - кто его сбил? Разбирательства будут идти еще долго, но выяснять нужно, по существу, только один вопрос - сбили ли его сами донецкие сепаратисты, или в это были вовлечены российские военные, и каким образом? Если это не очевидно, то посмотрите на вопрос с такой стороны: допустим, российская сторона точно знала бы, что ее вины (читай - вины сепаратистов) здесь нет, и что единственным виновным может быть украинская армия - да разве в этом случае российские политике не возопили бы к небесам, указывая пальцами на Украину, как на виновника? Невозможно представить себе, чтобы нынешняя, разогнанная до максимальных оборотов, машина российской пропаганды упустила бы такой шанс. Тут же были бы найдены остатки ракеты “воздух-воздух”, на которую сейчас только изредка намекают в печати - тем более что самолет упал на территории, подконтрольной сепаратистам. Сразу же масса экспертов обследовала бы обломки и нашла и место поражения самолета, и убедительно восстановила бы картину события. Это было бы равноценно выигрышу пропагандистской войны против Украины.

Тот факт, что ничего подобного не произошло, говорит об одном: самолет сбила не украинская армия. Значит его сбила другая сторона, то есть пророссийские сепаратисты, и надеяться нужно только на то, чтобы среди них не оказалось российских военных. Это утверждение полностью соответствует тому вялому вранью и отпирательству, которому предались российские политики по следам случившегося. Что мы слышим от них? Ничего определенного: “да еще неизвестно кто”, “виноват тот, кто воюет против своего народа”, “наши военные засекли там украинский штурмовик”. Да разве так говорили бы они, если бы в обломках самолета были следы ракеты с этого штурмовика?

(Здесь полезно для сравнения припомнить историю с южнокорейским Боингом, сбитым вблизи Сахалина в 1983 году. Тогда Советский Союз точно так же в течение нескольких дней после катастрофы не желал признаваться в уничтожении самолета, и вяло отбрехивался фразами “не знаем, куда делся”, “пропал с радаров”, “удалился в сторону моря”, хотя все ответственные лица доподлинно знали, что самолет был сбит ракетой истребителя, по команде с земли. И это было в случае, когда самолет грубо нарушил воздушное пространство и не реагировал на попытки войти с ним в контакт, то есть формальные поводы для атаки на него были.)

Конечно ужасно совершить ошибку, погубившую сотни людей. К сожалению, такие ошибки случаются; в 1988 году американский крейсер ПВО Vincennes точно так же сбил над Персидским заливом иранский пассажирский самолет. Ошибки ужасны и трагичны, но ложь, которой пытаются их прикрыть - возмутительна и нетерпима. Она бросает на происшедшую трагедию тень равнодушия и глумления, и отрицает возможность сожаления и раскаяния. Совершить ошибку можно - никто от этого не застрахован. Не испытывать сожаления об ошибке - это уже преступление, преступление против совести.

Между тем, это именно то, к чему мы пришли. Начали с нарушения международного права и элементарных принципов добрососедства, и докатились до равнодушия к гибели сотен людей. В ситуации, которой любой нормальный человек ужаснулся бы происшедшему, мы думаем о том, как бы свалить на кого-нибудь ответственность.

Таким образом, соскальзывание российской политики под моральный уклон продолжается - к сожалению, при поддержке большинства российского общества. В соответствии с закономерностями, описанными в предыдущей моей статье, это обернется очень крупными неприятностями для России, и возможно в самом ближайшем будущем. Когда события развиваются от плохого к худшему, катастрофические последствия наступают удивительно скоро.

О применимости морали в политике

Конфликт между Россией и Украиной, включивший в себя присоединение к России Крыма, вызвал в обществе неожиданную дискуссию - уместно ли говорить о морали применительно к политике и государственным делам? Мало кто спорит с тем, что в этом конфликте Россия допустила множественные нарушения международных договоров и обязательств (например, Устава ООН), и таким образом заняла предосудительную моральную позицию. Вместо этого пророссийски настроенные комментаторы отрицают саму идею того, что о государственных делах можно судить с точки зрения морали - с их точки зрения, такая постановка вопроса неуместна в свете противостояния России с США, НАТО и остальными противниками.

Не будем разбираться в деталях конфликта России с Украиной. Не будем выяснять, действительно ли НАТО противостоит России, или сама Россия упорно пытается потолкаться с ним. Это частности по сравнению с тем, что мораль не является для людей безусловно первичным соображением, а ставится на первое или далеко не первое место в зависимости от вопроса, о котором идет речь.

Казалось бы - как можно так рассуждать без стеснения? Ведь именно так рассуждает, наверное, и среднестатистический российский коррупционер: я человек порядочный, друзей не обманываю, в церковь хожу, свечки ставлю, ну а дележ бюджета, или там подарки за оказанные услуги - это, так сказать бизнес, а он морали по определению не подчиняется. Так что же - он и правда честный? Разумеется нет, насчет этого у нас в обществе имеется полное понимание, про такого мы, не колеблясь говорим: он коррумпирован.

Что такое коррупция? Английское слово corruption означает нечто большее, нежели просто лихоимство. Оно означает испорченность. Таким образом оно обозначает не действие человека, а его состояние. Состояние обуславливает действия, которые человек совершает. Испорченный, коррумпированный человек будет вести себя соответствующим образом - лихоимствовать, неиспорченный - не будет. Наши поступки являются отражением нашего внутреннего состояния, но они же его и формируют, видоизменяют: хорошие поступки меняют нас в лучшую сторону, дурные - в худшую. Наверняка все замечали, что соврать, например, сложно в первый раз, но с каждым разом это становится все легче. Почему? Потому что в первый раз сильнее всего сопротивление неиспорченного сознания, а далее это сопротивление резко падает, и остается скорее как воспоминание.

Falsus in uno, falsus in omnibus, гласит древнеримский юридический принцип - нельзя быть честным только частично, нечестный в одном нечестен в целом. Этот вывод делается именно через призму сознания человека: сознание, допускающее ложь в частностях, допускает ложь в чем угодно.

Но мы начинали говорить о политике и государственных делах - относятся ли к ним соображения, приведенные выше?

Ну а почему же нет? Хотя до сих пор шла речь о сознании индивидуальном, мы часто ссылаемся на “коллективное сознание”. Точно так же, как индивидуальное, коллективное сознание - это база совершенных поступков и сформированных идеалов, только не персональных, а общественных. Точно так же, как индивидуальное сознание, сознание коллективное обуславливает поведение общества - и таким образом его судьбу. Недостойные поступки, совершаемые на уровне всего общества, вносят в коллективное сознание такие же изъяны, как и недостойные поступки человека - в индивидуальное сознание. Разница только в том, что на индивидуальном уровне последствия проявляются быстрее, и их легче заметить - в силу меньшего масштаба явления.

Кроме того нужно учитывать, что коллективное сознание формируется под влиянием многих факторов, которые часто противоречат друг другу. В обществе одна группа людей может совершать одни поступки, а другая - противоположные. И то и другое оставляет отпечаток на общественном сознании, и финальный эффект часто получается сложным и противоречивым. В качестве яркого примера можно привести борьбу вокруг вопроса рабства в Америке в середине XIX века: часть общества выступала за него, часть выступала против. На американском общественном сознании и та и другая стороны оставили заметный след.

На уровне индивидуального сознания такие эффекты наблюдаются редко; обычно если человек встает на какую-то стезю, то он ей и следует. Впрочем, такое может случиться и с обществом, особенно авторитарным, где инакомыслие преследуется. В таких случаях и на уровне общества эффекты коррупционности сознания могут проявиться очень быстро.

Примером такой моральной деградации - очень глубокой и очень быстрой - является нацистская Германия. Тогдашнее немецкое общество, не смирившееся с поражением в 1-й мировой войне, чувствующее себя униженным Версальским миром, страдающее от мирового экономического кризиса, решило, что решение этих проблем стоит выше следования моральным ценностям, и позволило встать во главе государства людям которые исповедовали, по сути, только одну идею: можно все, что сообразно текущим целям - кстати очень недалеким. С моралью они поступили просто: отменили за ненадобностью. Сначала Гитлер, а за ним Геббельс, высказались: “я освобождаю вас от химеры, называемой совестью”, и с вопросом было покончено.

Само собой разумеется, от этой химеры они освободили в первую очередь себя, а остальным только предложили сделать то же самое. И остальные, вместо того, чтобы выгнать прочь этих проходимцев, решили: и верно, не надо нам это, и поддержали все, за что проходимцы взялись: ремилитаризация Германии, гонения евреев, политические репрессии, присоединение Австрии, захват Судетской области Чехословакии. Все это делалось с нарушениями всех писаных и неписаных договоренностей между государствами и участниками общественного процесса, но казалось, что это пустяки, потому что получаемые результаты далеко перевешивают какие-то там моральные соображения. Какая может быть мораль, когда тебе противостоит такое воплощенное коварство, как Англия и Франция?

Никто и не заметил, как одновременно с этим изменялось коллективное сознание, и когда Германия подошла к дальнейшим событиям, ни у кого не возникло и тени сомнения, что нужно хватать остаток Чехословакии - и наверное все очень удивились, почему это так возмутило Англию и Францию. Ну подумаешь - нарушили еще одну договоренность, так ведь не первую же. Ну подумаешь - нарушили пакт о ненападении с Советским Союзом, сейчас мы их быстренько, а потом никто и не вспомнит… одним словом, скатывание под моральный уклон прекратилось только тогда, когда очередное преступление обернулось государственной катастрофой.

Такие события обычно называют катастрофой политики, но у политики тоже есть истоки. Они лежат именно в общественном сознании, а мораль оказывает на него самое непосредственное влияние. Вот другой пример: конфликт Севера и Юга в Соединенных Штатах Америки в середине 19-го века.

Конфликт этот у нас известен в меньших подробностях, чем он того заслуживает. Считается, что это была война за отмену или сохранение рабства - но на самом деле все было много сложнее. Безусловно, рабство было ключевым вопросом в этом конфликте, но при этом, как ни странно, фоновым. Война началась, когда рабство никто и не пытался отменить. Оно было отменено - только в штатах Юга, и только как военная, а не политическая мера - спустя целых полтора года после начала конфликта. Полностью рабство было отменено только после окончания войны, в 1865 году, принятием 13-й поправки к Конституции США.

Если так, то из-за чего была война? В этом интересно разобраться, потому что эта история служит наглядным примером того, как ряд относительно мелких морально ущербных действий приводит к более масштабному моральному проступку, а он уже - к катастрофе.

Политическая система в Соединенных Штатах является системой компромиссов между различными интересами и мнениями. Зачастую там сталкиваются совершенно противоположные интересы, но так или иначе, они вырабатывают систему правил, по которым они могут существовать вместе. В середине XIX века ключевым противоречием было, разумеется, рабовладение - часть общества выступала за него, часть - против. Существовал компромисс, который позволял этим - казалось бы непримиримым группам - жить в одном государстве. У него даже было название - “Миссурийский Компромисс”, он был принят в 1820 году и суть его состояла в очень простой идее: севернее параллели 36⁰30’ (северная граница штата Миссури) рабство было запрещено, южнее - разрешено.

Помимо этого чисто географического компромисса, существовал еще и политический, так называемый компромисс “трех пятых”, который (как ни странно для компромисса), давал Югу огромные политические преимущества: при меньшем, чем на Севере, свободном населении, Юг избирал больше представителей в Конгресс, и соответственно мог проводить нужные ему законы, избирать спикера Конгресса (и таким образом контролировать повестку заседаний), и так далее. Рабы, конечно, голосовать не могли, но их владелец голосовал как бы за них, только засчитывался не “голос за человека”, а “три голоса за пять” - за пять рабов, разумеется. Нетрудно видеть, что компромисс был крайне несправедлив к свободному населению Севера - но он существовал, и его придерживались.

К 1850 году сложилась ситуация, когда у Юга были, что называется, все карты на руках: свободных и рабовладельческих штатов в Союзе было поровну, но благодаря компромиссу “трех пятых” большинство в Конгрессе находилось в руках южан. В Сенате - при теоретическом равенстве количества сенаторов от Юга и Севера - всегда удавалось склонить на свою сторону достаточное количество сенаторов от Севера, хотя бы по партийному принципу. Таким образом, можно было провести любые законы, а Президенту оставалось только их исполнять. Председателем Верховного Суда был южанин (Роджер Тауни).

В позиции Юга был только один изъян: моральный. В основании его политического и экономического благополучия лежал морально ущербный принцип - рабство. Оно было совершенно несовместимо с христианскими принципами, которые Юг исповедовал, как и Север. Многие общественные деятели указывали на это, и как ни странно, многие южане даже соглашались с этим. Но каждый раз, когда речь заходила о выборе между морально обоснованным решением (против рабства) и сиюминутно выгодным, пусть и морально ущербным, они каждый раз выбирали второе.

Многие северяне как могли боролись против института рабства - например, помогали беглым рабам. Как это - морально обоснованное - деяние воспринималось южанами? Оно раздражало их до крайности! Южане, надо сказать, старались не рассуждать о рабах, как о людях - у них они назывались “собственностью”. Тот факт, что кто-то укрывает от них сбежавшую собственность, они терпеть не могли - даже несмотря на то, что это было законно: изначально в свободных Штатах даже заведомо беглый раб не подлежал аресту и возврату.

Нетрудно догадаться, какой шаг южане предприняли, чтобы изменить это положение вещей. Поскольку их моральная позиция вполне допускала идею рабства, она вполне допустила и идею возврата беглых рабов из свободных штатов. И они приняли закон, обязывающий власти штатов ловить и возвращать на Юг беглых рабов. Поскольку силы правопорядка в США финансируются из бюджетов штатов, это означало, что северяне за свои деньги должны делать то, чего совесть им делать не велит.

Северяне скрипнули зубами, но стерпели. Кто знает, что было бы, если бы южане остановились на этом - некоторое время этот закон действовал, хотя вызывал на Севере крайнее неприятие, а на Юге - крайнее возмущение этим неприятием. Но остановиться было уже невозможно: подточенное моральное основание продолжало разъезжаться, и следующим шагом стала отмена Миссурийского компромисса. Да, южане замахнулись и на это - и путем сложной политической интриги добились своего: на территориях Канзаса и Небраски (располагавшихся севернее линии 36⁰30’) рабство было теоретически разрешено.

Вот это уже взорвало всю тогдашнюю политическую систему США. Распалась политическая партия вигов (противников демократов), и на ее обломках возникла новая, радикальная партия Республиканцев. Вскоре кандидат от этой партии (Авраам Линкольн)  был избран президентом, и именно это - только это - послужило толчком для выхода первого южного штата (Южной Каролины) из состава США. Линкольн еще не успел даже вступить в должность (между избранием и вступление в должность президента США проходит четыре месяца), а уже семь штатов образовали Конфедерацию (сторону Юга), а за три следующих месяца к ним примкнули еще четыре штата.

Что же не устроило южан? Ведь президент был избран совершенно законно. Основ политической системы никто не менял, в Конгрессе у южан по-прежнему было большинство. Не шла речь ни о какой отмене рабства - несмотря на всю свою радикальность, республиканцы претендовали только на исключение рабства из “территорий” (разделов США, еще не оформившихся в штаты). Но даже этого южане стерпеть не могли. Республиканцев они называли не иначе, как Black Republican, “черный республиканец” - черный, разумеется, по аналогии с неграми. Чтобы такой был президентом? Нет - и плевать на все законы! И началась война.

Итоги известны: Юг постигла настоящую катастрофа. Всего через четыре года рабство было отменено полностью; южные штаты были разорены войной и оккупированы армией Севера; исчез компромисс “трех пятых”, и доля южан в Конгрессе упала до незначительных величин. Только через пятьдесят лет после войны в президенты был избран кандидат, родившийся в штате, входившим в Конфедерацию (Вудро Вильсон). В 1865 году в составе Верховного Суда появился чернокожий судья (Джон Рок). Мог ли кто-нибудь подумать о таком даже 1857 году, когда тот же самый суд, под председательством южанина Тауни, вынес решение, что негры вообще не могут быть гражданами США!

Вот вам и пример влияния морали на политику. Мораль, если угодно, это аварийный тормоз. Он должен включаться автоматически, чтобы предохранять нас от шагов, ведущих к непоправимым последствиям. Да, его можно отключить. Да, мгновенной катастрофы при этом не произойдет. Но однократное отступление от принципов морали потянет за собой следующее, и это следующее будет масштабнее предыдущего. За ним последуют новые, и уже нечему будет остановить общество, катящееся к краю пропасти.

Глупо рассуждать о том, что кто-то из наших политических противников время от времени отключает этот тормоз (или нам так кажется), и поэтому мы просто должны поступить точно так же, чтобы обеспечить себе какие-то сиюминутные выгоды. Если и правда отключают, то это их проблемы, тем скорее они потерпят крушение. Нас должно волновать только то, чтобы наша автоматика постоянно была включена, чтобы мы сами не свалились под откос, где уже валяются нацистская Германия и рабовладельческий Юг. Моральность наших поступков - лучшая гарантия от повторения их судьбы.